Михаил Борисов. День шестой. День первый


День первый

– Ого, Белый здесь! Значит, бодаться будем, – он хлопнул меня по плечу и пододвинул свой стул поближе к барной стойке, усаживаясь рядом – невысокий, крепкий, курчавый колобок в потертой на плечах куртке-непродувайке, джинсах и альпинистских ботинках.
– Нет, Фарид. С тобой – не будем. Ты же башкой вперед летаешь, – мне приятно было видеть его, жизнерадостного, с восточной хитрецой в глазах, – а башка у тебя…
– Дубовая? – он засмеялся, собрав вокруг глаз морщинки. На его физиономии светилось выражение искреннего удовольствия, кажется, он действительно был рад меня видеть.
– Крепкая. Ты бы ее прятал куда-нибудь, что ли.
– А зачем? Мне так видно больше, чем вам, курортникам, – он подвинул ко мне кружку пива и принялся отхлебывать из своей, внимательно меня разглядывая.
Разглядывать особенно было нечего. Уложив в одни сутки полторы тысячи верст, выехав из зимы – и приехав в зиму сквозь лето, я, вместо того, чтобы завалиться спать с дороги, пришел в этот погребок, где подавали скверный кофе (коньяк, впрочем, был неплох). В своей видавшей виды джинсе, с красными глазами и суточной щетиной я наверняка выглядел не лучшим образом – не то что этот живчик, который ухмылялся рядом, выставив вперед лобастую голову, точно и впрямь собирался бодаться.
Привычка Фарида усаживаться так осталась с дельтаплана; эти птеродактили летают, лежа на пузе. Пересев на параплан, Фарид так и не смог заставить себя откинуться в подвеске, как в кресле – летал, опираясь на грудную перемычку и выставив голову вперед. Обычно так летают начинающие; он иногда шутки ради этим пользовался – высмотрев поток, в котором уже кружили свой вальс парапланы, направлялся туда, оглашая весь белый свет воплями: "Я – "чайник"! Я – "чайник"!". Легковерные уступали дорогу, он выкручивал свое и улетал, куда хотел. С каждым годом проделывать такие штуки становилось все труднее: страна должна знать своих героев – и она их потихоньку узнавала; Фарид практически всегда входил в десятку лучших.
– Давно здесь? – кажется, он увидел все, что хотел, и теперь приступил к расспросам. Я взглянул на часы:
– Уже час… даже полтора.
– Поселился где-нибудь? А то давай к нам, тебя как-нибудь вытерпим. (Вообще-то найти крышу над головой в разгар лыжного сезона было проблемой. Но меня еще помнили в здешней гостинице, жилье нашлось быстро).
– Спасибо, я устроился. А вы когда приехали? – пора было понюхать здешнюю атмосферу, не зря же я сюда пришел – здесь узнавались все новости, в погребке было своего рода местное информационное агенство. Правда, сегодня я не видел знакомых, кроме Фарида – то ли никто еще не пришел, то ли я отстал от жизни за полтора года. Обычно вся летающая братия собиралась здесь ближе к ночи, но пока никого в комбинезоне характерного покроя не было видно. У выхода обосновалась компания горластых лыжников, да кое-где по зальчику сидели парочки отдыхающих. Почему-то было холодно, посетители сидели, не раздеваясь.
– В четверг. (Сегодня был понедельник). Прибыли, разложились – погода звенит, скалы горячие, красота! Только успели по паре полетов сделать, начал народ собираться. Тут же тучи подошли, питерские приехали – дождь пошел, москвичи снегу привезли, теперь вот ты объявился – значит, пиши пропало, можно собираться…
– Астраханцы здесь? – я знал, что разговоры о погоде могут длиться неопределенно долго, мне было интересно совсем другое.
– Здесь, здесь. И Омск, и Пермь, и еще какие-то ребята незнакомые, может – лыжники, может – наши, кто их разберет. Молодых много, не дай бог заявятся – вообще очков не наберешь, – заговорив о наболевшем, он беспокойно заерзал.
Я понимал, о чем идет речь. Всю молодежь, приехавшую сюда летать, можно было условно поделить на две части. Одна – веселые дерзкие пацаны, которые уже летали, да так, словно под крылом родились, и кое-кто из стариков чесал затылки, глядя на их результаты в таблице соревнований.
Другая часть – начинающие, "чайники", многие из них вообще никогда не летали в горах. Некоторые ухитрялись стартовать, не имея инструкторского благословения. Они ехали сюда набраться опыта – и вместе со всеми подавали заявки на участие в соревнованиях, не подозревая, каких размеров свинью подкладывают остальным. Хорошо еще, если обходилось без дров, потоки и посадки в горах – весьма жесткая штука. Обычно бедолаги садились там же, где взлетали, и этим нещадно "резали" очки лидерам, ушедшим на маршрут. Ближе к концу соревнований и у "чайников" что-то начинало получаться, но время было упущено. Впрочем, они не во всем были виноваты. Просто таковы правила подсчета очков в параглайдинге, бесконечная тема для пилотских откровений, от которых покраснели бы знатоки уголовного фольклора.
Чтобы почувствовать всю прелесть ситуации, попытайтесь представить себе, что, допустим, Шумахеру за победу вместо десяти очков достается только два, потому что, видите ли, шедший восемнадцатым Педро де ла Роса ухитрился припарковаться в отбойник еще на втором круге, и так далее, и так далее. А нам считают очки именно так. Начинающих подобная система изумляет до крайности, опытные не то чтобы привыкли – просто махнули рукой. Если бы очки распределялись простым пилотским голосованием, результаты были бы совсем иными.
– А наших много? – нашими мы называли тех, с кем приходилось крыло в крыло летать не один год, мы хорошо знали, кто чего стоит, и соперничали – иногда в открытую, чаще – сдержанно; хорошим пилотам прощалось многое. Место жительства, возраст или толщина кошелька не имели значения – в подвеске все равны, небо нас рассудит. На соревнованиях мы ревниво поглядывали друг на друга, что не мешало нам ходить в гости, занимать деньги, угощать или принимать угощение.
Правда, я надолго выпал из этой обоймы. Фарид начал загибать пальцы:
– Кольцов здесь, Малышев здесь, на лыжах катается, чудной. Петровский обещался приехать, Илюха Чижик вообще здесь прописался, уже две недели летает – в отпуске, что ли? Света приехала Кондрашова, Емельяненко, Сарычев…
– Себя не считаешь?
Он расплылся в широкой улыбке:
– Себя – первым считаю. Значит, Исупов – здесь, Белов, как я вижу, тоже здесь (теперь он и меня сосчитал). Народ весь крепкий, будет горячо.
– Горячо не будет – смотри, снегу сколько…
Снег валил вторые сутки, меня он накрыл в дороге. Я выехал из заснеженной Москвы, в средней полосе проезжал поля, на которых уже пробивалась молодая трава, а в Ставрополе вдруг началась такая метель, что я еле сюда пробился. С гор пошли лавины, соревнования могли и не состояться.
Фарид погасил улыбку, отвел глаза в сторону:
– Да, и Никита Коваль здесь… Вчера приехал. С девочкой своей. Как ее там – Таня? Внутри неприятно шевельнулось, словно холодным острым коготком прошлись по сердцу – пока легонько, предупреждая…
– Татьяна. Ее зовут Татьяна. – Я допил оставшееся пиво и поднялся. Фарид косился на меня с осторожным вниманием, мне даже было неловко. – Пойду-ка я посплю с дороги. Регистрация завтра?
– Завтра, – он был рад сменить тему, – в двенадцать возле подъемника.
– Ну, там и увидимся. Своим привет.
Мы пожали друг другу руки, и я поднялся по ступеням наверх…
 
…Именно так – Татьяна, не Таня, не Танечка – она на этом настаивала. А если она на чем-нибудь настаивала…
Банальная история случайного знакомства. Тогда нашелся спонсор, готовый разместить логотип на моем крыле на время проведения соревнований. Я приехал в рекламное агенство, представлявшее интересы спонсора, чтобы уточнить детали. Логотип должен был быть большим и многоцветным; хоть мы и изготавливали подобные вещи из легких материалов, лучше было бы, если бы мы разместили всю эту липучку по центру крыла, не перетяжеляя консоль.
К моему удивлению, рекламное агенство возражало. Точнее, не все агенство, а только девушка, которая сидела напротив меня за столом и увлеченно рассказывала об общей проекции, композиции, цветовосприятии и прочих дизайнерских чудесах.
Я показывал фотографии крыла, пытался рассказать, как это выглядит и как это летает. Она азартно спорила. Слишком азартно.
Вообще все в ней казалось чересчур картинным. Слишком светлые, словно крашеные, волосы до плеч, нарочито уверенный взгляд широко открытых серых глаз, изобилие слов и плавных жестов. Она словно играла некую мизансцену, в которой мне была отведена роль зрителя. Время от времени я выбивался из роли, задавая каверзный вопрос – и совершенно неожиданно сквозь черты уверенной в себе современной женщины, наполовину актрисы, вдруг проступала худенькая девочка, пытающаяся доказать всем – и себе в первую очередь, что она способна справиться со всем на свете сама. Она действительно справлялась; замешательство длилось мгновение – и она обретала почву под ногами.
Что до меня – спонсорские деньги были бы весьма кстати, про себя я уже решил: на консоли – так на консоли, черт с ним, слетаю и так. Возражал из чистого упрямства. С одной стороны, предмет спора я знал лучше, с другой – пытался решить, нравится мне эта девушка или она меня раздражает.
Выход из этого положения существовал только один. Улучив момент, я предложил:
– Знаете, Таня…
– Татьяна, пожалуйста. – Она была непреклонна.
– Извините. Может быть, у Вас найдется время, чтобы познакомиться с предметом поближе?
К моему удивлению, она легко согласилась и даже предоставила мне выбор времени и места. На флирт это было не похоже – и к лучшему, работа так работа. Приближались выходные; все складывалось как нельзя лучше – я все равно собирался ехать в поле. Я почти ничем не рисковал – страшно занятые рекламные агенты в выходные обычно не могли выкроить времени, я уезжал на соревнования, неделей позже привозил фотографии крыла с логотипом – и все оставались довольны.
Назначив время и место, я вышел из офиса, почти сразу забыв о разговоре…
…Я и не надеялся, что она придет – просто прибыл в назначенное место за четверть часа до назначенного срока, огляделся, запер машину и отправился за сигаретами на другую сторону улицы. Погода была подходящая – расплачиваясь в ларьке, я с удовольствием поглядывал вокруг. Редкие клочки облаков плыли по волнам шестого океана, ватага воробьев затеяла перебранку возле лужи, в которой отражалось небо. С оттаявшего газона пахло землей, вообще в воздухе носилось что-то вольное, что заставляло расстегнуть куртку, хотя доверять обманчивому весеннему теплу нельзя.
Распихав пачки по карманам (стараюсь покупать табак впрок, он вечно заканчивается в неподходящий момент), я взглянул на часы, еще раз осмотрелся – ее на улице я не увидел, наверняка она в лучшем случае опаздывала, а скорее всего и не собиралась никуда ехать – и решил, что сегодня не буду больше никому звонить, уеду один и просто полетаю в одиночку. Иногда полезно погонять пилотаж на малой высоте, не показывая никому то, от чего обычно предостерегаешь других. Шлепая по лужам к машине, я уже прикидывал план полета, и думать забыв, зачем сюда приехал.
Она стояла на остановке и оглядывалась по сторонам. Я просто не узнал ее, ожидая увидеть столичную барышню, одетую, как на пикник. Сегодня она выглядела совсем иначе – волосы собраны в пучок, серые глаза уверенно смотрят в мир. Короткая куртка, джинсы, высокие кроссовки. Солнцезащитные очки на шнурке, минимум косметики, никаких сумочек, барсеточек или пакетиков.
План полета медленно растворился в воздухе. Теперь придется везти ее с собой, по дороге отвечая на глупые вопросы вроде: "Неужели вы не боитесь высоты?"
Да боюсь я высоты, боюсь. Мне неуютно становится, когда смотрю вниз с балкона шестого этажа, а к краю крыши меня может подвести только расстрельная команда. Только этому все равно никто не верит, считают обычным пижонством. Людям трудно понять, что просто высота и высота полета – две большие разницы, как говорят в Одессе. Поначалу, когда только обживаешься в подвеске, от каждого набранного метра захватывает дух. Позже, когда начинаешь доверять аппарату, осознаешь, что высоты много не бывает никогда. Вот когда ее не хватает, начинаешь с замирающим сердцем прикидывать: а успею ли я дотянуть во-о-он до той площадочки или сегодня придется садиться в ежевичник? Ну, да что рассказывать…
Я подошел к ней и поздоровался. Она быстро повернулась на мой голос:
– Добрый день, – кажется, она немного смущалась, – я не опоздала?
Было без двух минут десять.
– Вы королевски вежливы. Просто я всегда приезжаю раньше. Ну что, седлаем коня – и в путь? – я сделал приглашающий жест и отправился к машине.
– А какой из этих коней наш? – она шла рядом, разглядывая автомобили возле тротуара. Сегодня она вела себя совсем по-другому.
– Какой Вам больше нравится сегодня? – я тянул время, мне стало интересно, угадает она или нет.
Возле самой остановки стояла "девятка", за ней – "Мерседес" с почти черными стеклами, мой чумазый "Лэнд Крузер", "Джип Чероки" и что-то еще. Она медленно пошла вдоль автомобилей, поглядывая то на них, то на меня. Я остановился и наблюдал. "Девятку", обвешанную спойлерами, она прошла сразу, возле "Мерседеса" оглянулась на меня, покачала головой, миновала "Тойоту", ненадолго задумалась и показала на "Джип".
– Этот? Я угадала? – она торжествующе улыбалась.
– Почти. – Я обошел свою "Тойоту" с пассажирской стороны и открыл перед ней дверь.
– Этот? – она заново оглядела автомобиль, словно примеряя его на меня, отступила на шаг, наклонила голову и сказала: – Лизавета…
– Что? – я не понял. – Кто?
– Ну… – она смутилась, – улыбка у нее такая… Лизавета.
Вообще-то я искренне считаю "Тойоту Лэнд Крузер" крепким мужским автомобилем, вне зависимости от возраста. Мой угловатый аппарат, восемьдесят восьмого года выпуска, возможно, и выглядит предком лоснящегося сытого "Чероки", но тогда уж – дедушкой, никак не бабушкой. Да и где она там разглядела улыбку?
(Потом меня не раз ставила в тупик привычка Татьяны раздавать имена неодушевленным предметам. Она внимательно разглядывала вещь, думала секунду – и выдавала имя или прозвище, порой весьма неожиданное. Вещи, казалось, охотно принимали крещение и подчинялись ей. Стиральная машина была у нее Марусей, любимая шариковая ручка – Долгоносиком.)
– Ну и ладно, – сказал я, – Лизавета так Лизавета. Поехали.
Татьяна забралась внутрь; я захлопнул за ней дверь, обошел машину, уселся на водительское место и пристегнулся. Вновь окрещенная Лизавета весело фыркнула, подмигнула левым глазом и покатила, увозя нас прочь из города. Я на ощупь достал кассету, ткнул в магнитофон и покосился на пустую пряжку ремня пассажирского сиденья. Я вовсе не педант; вообще-то я начинал ездить на мотоцикле, где никаких ремней и в помине нет, но привычка пристегивать в подвеске параплана все, что должно быть пристегнуто, перекочевала на все остальное. Татьяна почувствовала взгляд, нащупала ремень и пристегнулась, не говоря ни слова. Я улыбнулся и прибавил газу. Теперь она сидела, положив руки на колени, и изучала обстановку, словно кошка в незнакомом доме – осторожно оглядываясь, принюхиваясь и прислушиваясь.
В выходной день на дорогах было просторно – до дачного сезона было еще далеко, и уже через четверть часа город выпустил нас из своих объятий. Машина шуршала колесами по асфальту, намекая, что пора бы переобуть резину на летнюю.
Моя пассажирка молчала, не мешая мне думать о своем. Вообще вела себя деликатно, приняв мои порядки на этой территории. Это мне нравилось; машина – второй дом, нынче редко попадается попутчик, который не лезет в Тулу со своим самоваром.
С магистрали мы свернули в поле, колеса зашлепали по разбитой бетонке. Я открыл окно настежь. Земля едва-едва освободилась из-под снега, в лужах стояла талая вода, ветер врывался в окно, внося дикие весенние запахи. В городе поле зрения ограничено зданиями, здесь же земля расстилалась до горизонта, перетекая из равнины в невысокие холмы, даже неба казалось больше, чем есть на самом деле, редкие деревья вдалеке только подчеркивали величественную картину.
На перекрестке, где бетонка пересекалась с грунтовкой, нас ждала стартовая команда. Я вышел поздороваться, Татьяна осталась в машине. Экипаж был в полном составе – бородатый коренастый Семен – "начальник лебедки", Сергей, настырный и дотошный механик, и еще незнакомый паренек – видимо, начинающий. На поле каждый день встречаешь кого-нибудь новенького. Все было готово; ждали только меня.
Мы прикинули ветерок, перебрасываясь шуточками, достали из их "Москвича" лебедку и поставили ее в стороне от дороги, приколотив полуметровыми кольями к земле. Сергей пошел по раскисшему полю, разматывая буксирный трос. Я взял рацию и вернулся в машину.
– И это все? – Татьяна с удивлением смотрела на наши приготовления, – я думала, будет много всяких… приспособлений, куча народу.
– Для полетов на равнине большего не нужно, – я завел двигатель, и мы тронулись к месту предполагаемого старта. – А в горах вообще ничего не нужно, кроме крыла… и самих гор, разумеется.
Отъехав метров шестьсот по вязкому полю (хорош бы был здесь "Чероки"!), я остановил машину и достал рюкзак с крылом.
– Ну что ж, – я открыл дверь Татьяне, – осмотрим объект на месте.
Она вышла из машины и двинулась за мной по полю. Под прошлогодней пожухлой травой еще чавкала вода, я выбрал пригорочек, подсушенный солнцем – не класть же крыло в лужу. Скинул с плеч рюкзак, достал шлем, комбинезон, подвеску и мешок с парапланом.
Татьяна смотрела в поля, словно впервые выбралась из города. Ветер трепал ей волосы, она кусала травинку, задумчиво глядя куда-то серыми глазами… Было приятно просто наблюдать за ней, я даже одернул себя – у этой девушки наверняка все было в порядке в личной жизни, для случайного флирта она не подходила. Она почувствовала мой взгляд, оглянулась:
– А Вы машину не заперли.
– Чужие здесь не ходят. – Я взял параплан, отошел метров на десять в сторону, развязал мешок и перевернул его.
Мое крылышко, сухое и чистое, легко выскользнуло на траву. Татьяна подошла и встала рядом, с сомнением разглядывая сверток белой поблескивающей ткани размером со спальный мешок. Крыло лежало смирно – до поры до времени.
Я вытащил из свертка свободные концы и зашел под ветер, разматывая стропы. Встал лицом к крылу, держа стропы внатяг, примерился. Можно было, конечно, расстелить крыло, но тогда нужного мне эффекта не получилось бы… а я, оказывается, тщеславен?
Я выждал ветер, вытянул руки и подался назад, почти ложась на траву… это волшебство случилось. Из бесформенного тючка ткани, каким только что было крыло, выпростался один воздухозаборник, другой, крыло вздохнуло полной грудью, расправляясь во всю ширину, вырывая стропы у меня из рук, я уперся – и оно наполнилось воздухом целиком, подняло с травы заднюю кромку и устремилось в небо, с шелестом поднимаемых парусов заняв место над моей головой, поводя лоснящимися белыми боками, трепеща на весеннем ветру.
Я очень люблю это зрелище, я могу наблюдать его бесконечно – словно распускается цветок, из сморщенного бутона на свет появляется огромное крыло, расправляя разноцветные лепестки, наполняясь ветром, и взмывает в небо, радуясь самой возможности полета… Тем приятнее видеть лица тех, кто наблюдает за этим впервые.
– Ой… – сказала Татьяна и отступила на несколько шагов.
Крыло действительно производило впечатление. Дивное творение рук человеческих, снежно-белое сверху и снизу, с ярко-оранжевыми косыми нервюрами, видными только тогда, когда солнце просвечивало оболочку насквозь, оно покачивалось на ветру, расправляя складочки, появившиеся от долгого лежания в мешке – будто потягивалось после долгого сна. Почти тридцать квадратных метров белого крыла над головой выглядят завораживающе; я втайне любовался им, но, не желая показаться сентиментальным, буднично спросил:
– Так где будем размещать логотип?
 
…На улице, казалось, было теплее, чем в погребке. Откуда-то с черного ночного неба крупными хлопьями падал снег; облаков не было видно, казалось, снежинки рождаются прямо в воздухе и, неторопливо планируя, ложатся на камни. Я поднял голову вверх, закрыв глаза. Сквозь ватную тишину, какая бывает только в снегопад, едва слышно пыталось пробиться журчание ручья в ущелье. Прикосновение снежинок было неожиданно ласковым, словно маленький зверек касался прохладными лапками лица. "Лечу…" – сказал я себе, раскинул руки и представил, как поднимаюсь в ночное небо навстречу снегу, выше и выше, как уплывает из-под ног камень старых гор, выгибается дугой горизонт – и вот уже не снежинки, а звезды прикасаются к моим щекам, где-то далеко внизу вращается голубой шарик покинутой планеты…
Медитация была прервана шумной толпой лыжников, которая направлялась в погребок. Я посторонился, давая им дорогу, ватага смешливых ребят и девчонок протопала вниз по ступенькам, хлопнула дверь, и опять стало тихо.
Накатившая минуту назад сентиментальность смутила меня самого – может, уже и старость подкрадывается?
Я закурил и отправился отсыпаться.
 

Продолжение

Добавить комментарий