Михаил Борисов. День шестой. День четвертый


День четвертый

 
Небеса обиделись на нас. Облака опустились почти до земли, в двух шагах ничего не было видно. Робкие надежды на то, что поднимется ветерок и раздует это ненастье, повисли в тумане. Из гостиницы можно было не выходить – что мы, собственно, и делали.
Старт, естественно, объявили закрытым – впрочем, его сегодня и не открывали. (Сыч тут же съязвил: "РП закрыл старт, не приходя в сознание"). Вальцов ответил на эту реплику двумя бутылками дагестанского коньяка.
Кто-то отсыпался, кто-то отправился в бильярдную, кто-то в боулинг. У пилотов вообще загадочная тяга к неторопливо катящимся шарообразным предметам – эти два вида развлечений пользуются просто бешеной популярностью. А вот, скажем, теннис их не очень привлекает – отчего так? Оставив Толика философствовать на эту тему, я вышел на балкон.
Гостиница висела в облаке. Откуда-то снизу, как сквозь вату, доносились голоса: скучают пилоты. Ну ладно мы: мы в такую погоду не взлетаем. А каково тому, кто ведет сейчас рейсовый борт?..
 
…Тогда я возвращался на три дня раньше срока, сняв свою кандидатуру с соревнований. Родина встречала непогодой; вместо золотых листьев и осенних яблок впереди ждал промозглый дождь и двенадцать градусов тепла. Люфтганзовский "Боинг" проваливался вниз сквозь космы дождевых облаков. Я подремывал в кресле, сосед рядом со мной вцепился в подлокотники и боязливо поглядывал в иллюминатор на исхлестанное дождем крыло. По законцовке было видно, как оно пружинит – машину ощутимо покачивало.
Нижняя кромка облачности находилась метрах в пятистах от земли. Борт довернул, вывалился из туч и снизился над полосой. Касание было довольно мягким, пилоты знали свое дело. Машина словно вздохнуло облегченно, расслабив уставшие крылья, так долго державшие ее в воздухе.
Мы еще катили по полосе, когда пассажиры оживленно зашевелились. В салоне стало шумно, некоторые потянулись к выходу, несмотря на просьбу стюардессы оставаться на местах.
Меня всегда интересовала в людях эта черта. Ведь никто не сойдет на землю, пока не откроют люк, никто не получит багаж, пока его не доставят с борта. Но неистребимая привычка куда-то торопиться заставляет людей стоять в очереди у выхода с таким видом, словно они прилетели на два часа раньше остальных.
Самолет остановился у терминала. Выждав, пока самые нетерпеливые, потолкав друг друга локтями, вывалятся наружу, я поднялся и пошел к выходу. Салон выглядел, как кинозал после сеанса. Салфетки, обертки от конфет и жевательной резинки, фольга – все это выглядело на борту летательного аппарата, как остатки пирушки в храме.
Выходя, я положил ладонь на мокрый от дождя борт. Казалось, он вздрагивал, как бока взмыленной лошади. Я похлопал его и пошел к людям, в толчею большого аэропорта. Грустно расставаться с самолетами…
Дожидаясь багажа, я видел сквозь залитые дождем стекла, как к "Боингу" подошел тягач, чтобы оттащить его на стоянку и дозаправку – казалось, борт устал настолько, что не в силах передвигаться самостоятельно; с бессильно обвисших крыльев ручьями стекала вода.
Я взвалил на плечо рюкзак с парапланом, в котором, кроме крыла, помещался весь мой нехитрый багаж, и вышел под дождь. Подлетело такси, я положил рюкзак на заднее сиденье. Стараюсь никогда не класть крыло в багажник.
Таксист запросил астрономическую сумму. Я пожал плечами, уселся и закурил, откинувшись на спинку сиденья. К дому мы подъезжали, когда на улице уже зажглись фонари. Я расплатился, не торгуясь; таксист, молчавший всю дорогу, внимательно посмотрел на меня и протянул несколько купюр обратно. Видимо, у меня был вид, словно я умер еще вчера.
Татьяна была дома. Она выбежала в прихожую с индейским боевым кличем, рассыпая свои карандаши, маркеры и рекламные буклеты, и повисла у меня на шее. Я уткнулся ей в плечо, гладил ее волосы и чувствовал, как оттаивает ледышка, комом лежащая в груди весь день.
Она отстранилась, оглядела меня и взъерошила мне волосы:
– Привет победителям! Ну что, пьем шампанское?
Я улыбнулся в ответ:
– Я оставил лавры другим, пусть разбираются между собой. Нельзя же выигрывать все на свете.
Я чувствовал, как согреваюсь; мне было хорошо дома.
– Ну и черт с ними, – она была великодушна. – Все равно пьем шампанское! А как там Никита?
Радость возвращения потускнела, словно задули свечу.
– Покорми меня чем-нибудь, а? – я стащил с плеч куртку, прошел на кухню и уселся на привычное место.
Татьяна прошла следом за мной, задвигала кастрюльками на плите, достала из холодильника сок.
Повисла неловкая пауза.
– Знаешь, Белов, – сказала она от плиты, внимательно глядя на меня, – вообще-то это на тебя не похоже, но, по-моему, ты просто ему завидуешь…
…Наутро все пошло наперекосяк. Лучше всего было бы, если б она, уходя на работу, заперла меня дома.
Позвонил знакомый, которого я давно уговаривал хоть одним глазком взглянуть на парапланы. Именно сегодня у него выдался свободный день, и я через силу собрался. Наскоро выпил кофе, схватил рюкзак с крылом и выскочил на улицу.
Дождь закончился, кромка облачности поднялась метров до восьмисот, и даже немного потеплело.
Всегда такая покладистая, Лизавета вдруг заупрямилась. Мотор фыркнул и заглох. Я растерянно посмотрел на приборную панель – да что это с ней? С четвертой попытки двигатель запустился, но работал с перебоями. Пока машина приходила в себя, я позвонил Семену и услышал, что наша буксировочная лебедка разобрана для замены барабана. Еле уговорил его что-нибудь сообразить. Недовольно бурча, он все же пообещал поставить на багажник "Москвича" пассивную лебедку и приехать на поле.
Я похлопал по карманам и убедился, что забыл сигареты. У табачного ларька Лизавета заглохла опять; я потихоньку начал заводиться.
Ей-богу, стоило отменить все и вернуться, а я решил назло всему подняться в небо – там все должно пройти само собой.
Как я ни торопился, к назначенному часу опоздал все равно. Ребята заждались; знакомый мой едва не уехал обратно. Наспех поздоровавшись со всеми, я вышел на старт. Любого другого с таким настроением я бы просто не выпустил в небо… Я отмахнулся от предчувствий, разозлившись еще больше, и прогнал Сергея, который хотел проверить мое снаряжение.
Когда я отцепился, было больше пятисот метров. Парашютик на конце буксировочного троса с хлопком ушел вниз. Я огляделся по сторонам и заложил пару разворотов. Над головой висела низкая облачность – а мне виделось ярко-синее небо и параплан Никиты, уходящий за склон…
Я поставил крыло в спираль, довернул воздухозаборники к земле. Скорость росла, земля надвигалась. "Ладно, клин клином…" – подумал я и рванул противоположную клеванту, загоняя аппарат в косую петлю… и уже находясь выше крыла, почувствовал, что скорости мне не хватит, стропы обмякли. Оказавшееся под ногами небо отпустило меня, и я полетел вниз… кажется, мимо крыла я проходил, но теперь стропы должны были сработать на разрыв – стропы, которые я собирался поменять, запасной комплект давно лежал в машине.
Я пролетел мимо крыла на расстоянии вытянутой руки, приготовился к рывку… рвануло, и я уже решил, что все обошлось, когда три или четыре стропы верхнего яруса лопнули и заполоскались по ветру. Ничем не удерживаемый центроплан выгнулся вверх под напором воздуха, через секунду с глухим щелчком лопнула еще одна стропа, за ней еще одна. Крыло потеряло устойчивость, оставшиеся стропы приняли на себя чрезмерную нагрузку… Я выпустил клеванту, шаря по подвеске в поисках ручки запасного парашюта – и похолодел, вспомнив, как еще в аэропорту, сдавая рюкзак в багаж, я сам убрал эту ручку под клапан, чтобы она ненароком не зацепилась за что-нибудь.
Больше от меня ничего не зависело. Теперь я просто "сыпался" вниз, не зная, на чьем честном слове еще держится почти неуправляемое крыло. Отмеренные секунды растянулись на длину стропы, "Консул" раненой птицей полоскался в воздухе, отчаянно пытаясь меня удержать.
Земля рывком придвинулась и ударила по ногам. Я повалился на бок; от удара захватило дух, в глазах потемнело, словно наступила ночь. Обмякшее крыло, шурша, накрыло меня.
Потом, спустя вечность, я решил, что нужно двигаться – хотелось вздохнуть, а под крылом, казалось, совсем нет воздуха. Я пошевелил ногами, сжал и разжал кулаки. Долго вставал на четвереньки и выползал из-под крыла, ставшего страшно тяжелым. Наконец высунул голову из- под кромки, разогнулся, как сумел, и, стоя на коленях, помахал рукой – жив.
Ребята бежали ко мне по раскисшему полю, медленно перебирая ногами, как в кино. Очень хотелось дышать; первый судорожный вздох я сделал, когда Сергей уже был рядом. Я позволил себе расслабиться и упал на локоть.
По идее, они должны были просто набить мне морду. Странно, что они этого не сделали – вместо этого ощупывали, о чем-то спрашивали. Потом подхватили под локти и поставили на ноги. Только тогда Сема взял меня за грудки, и, глядя в глаза, спросил:
– Ты почему "запаску" не бросил?
Я пожал плечами. Он оглядел подвеску в поисках ручки запасного парашюта и выматерился сквозь зубы.
Когда меня подвели к машине, знакомый, белый как мел, выговорил:
– И это ты называешь безопасным спортом?
Ответить было нечего. Хотелось покаяться перед ребятами; я сделал все, чтобы убиться, и если был еще жив, то только потому, что кто-то наверху решил не пускать меня на небо. Выпить бы не помешало…
…Домой я ввалился в третьем часу ночи, полный отвращения к самому себе. Поставил рюкзак на пол и сел рядом с ним. Татьяна, естественно, не спала. Она подошла, присела рядом, подперла рукой щеку и спросила:
– Белов, тебе нравится такая жизнь?
…Прошла неделя, за ней другая; я не поднимался в воздух. Нет, я не боялся летать. Просто не хотел. Это странное чувство здорово осложняло жизнь; Татьяна не могла понять, что со мной происходит. Я был бы рад ей объяснить, если бы сам понимал…
Однажды я достал крыло, разложил его по комнате, достал новый комплект строп – и едва не убрал все обратно, но заставил себя взяться за работу. Пока я менял стропы, "Консул" шуршал, как шуршит под ветром. Я выбирал из купола травинки, разглаживал его, а он рассказывал мне о небесах, в которых мы побывали. Вспомнилось наше первое знакомство – я осторожничал с управлением, а в результате едва не посадил на куст. Вспомнилась туча, от которой мы убегали – уже первые крупные капли хлестали по крылу, ветер гудел в стропах так, что уши закладывало, а мы выбрались. Мы ушли, мы сели под деревьями, и я прикрывал его собой от дождя. А однажды под Пятигорском, теряя высоту, я уже готовился к посадке, когда он шевельнул консолью – я сначала не поверил ему, а он вытащил меня в небо почти с верхушек деревьев, мы ушли на тридцатикилометровый маршрут…
Так нас и застала Татьяна, вернувшаяся с работы. Она присела рядом, положила руки мне на плечи:
– Слушай, Белов… Научи меня летать, а?
Я напрягся.
– Нет.
– Ну почему? Ты можешь мне объяснить, почему?
– Нет.
Она встала, обиженная. Прошлась по комнате. А что я мог ей сказать? Что просто боюсь за нее? Да, параглайдинг безопаснее футбола. В общем и целом. За исключением отдельных случаев.
– Ну хорошо. Тогда можешь хотя бы рассказать, что с тобой происходит? Я же не глупая, я все вижу…
Она искренне пыталась помочь мне, а я не знал, как помочь ей.
– Все нормально.
– Нет ничего нормального в том, что ты перестал разговаривать с людьми.
Она ушла на кухню, вернулась с чашкой кофе:
– Не отвечаешь на телефонные звонки, не разговариваешь с Никитой, не разговариваешь со мной…
– Не хочу слышать о Никите. Ни слова. – Я начал сворачивать крыло, тайком спрятав в карман порванные стропы.
– Но ведь все дело только в этом, правда? Ты переживаешь, что он в Австрии обошел тебя, ты вернулся сам не свой. Ты несправедлив к нему, он хороший. Это же просто соревнования, ничего больше – ты же сам так говоришь. Тебе просто трудно признаться, что кто-то летает лучше тебя, ведь так?
– Нет. – Я убрал крыло в рюкзак.
– Не хочешь говорить – не надо. – Теперь она обиделась всерьез…
Прошло полтора месяца. Пару раз я приезжал на поле, но так и не вышел на старт. Мне не хотелось летать, а я не мог с этим смириться. Это было все равно что потеря какого-то органа чувств; с этим было трудно жить. Я чувствовал себя неполноценным.
Компания-производитель заваливала меня факсами, отовсюду звонили. Я не отвечал. Иногда заезжал Семен. Ни о чем не расспрашивая, он не спеша рассказывал, что происходит вокруг. Свято место пусто не бывает – в мое отсутствие обучением новичков и продажей крыльев занимался Никита. Где-то шли соревнования, кто-то уезжал летать, кто-то возвращался – я слушал отстраненно, словно речь шла о незнакомых вещах.
Татьяна все чаще заговаривала о полетах. Видимо, она пыталась "лечить подобное подобным", но я только сильнее замыкался.
– Помнишь, Белов, – говорила она, – Ты сказал, что сумасшедший в доме должен быть один?
– Помню.
– Так вот. Если ты больше не хочешь летать, тогда научи меня.
– Нет.
– Тогда посоветуй инструктора. – Она уже не обижалась, терпеливо разговаривала со мной, как с больным. Жаль, что процесс лечения превращался в пытку…
– Нет.
– Ладно, меня научит Никита. – На этом месте разговор заканчивался – я уходил на кухню и молча курил.
Она стала задерживаться допоздна, несколько раз возвращалась за полночь, от нее пахло вином. А однажды она втащила в дом рюкзак, расстегнула и вытряхнула из него мешок с парапланом.
– Вот что у меня есть.
– Откуда это? – я ошарашенно смотрел на мешок.
– Подарили. – Она гордо улыбалась. – Хорошее быстрое крыло.
– Это какое же? – я потихоньку начал понимать, чей это подарок – слишком знакомо звучали слова "хорошее быстрое крыло".
– "Релакс". Немецкий.
– Знаю. Быстрое крыло "Релаксом" не назовут. – Я пожал плечами. – И наполнение у него не очень…
Она сверкнула глазами.
– Я знала, что все будет именно так. Белов, ты можешь испортить человеку любой праздник, ты знаешь об этом?
– Догадываюсь. – Мне очень не хотелось ссориться.
– Нет, ты даже не догадываешься. – Она взяла сигарету, прошлась по комнате. В воздухе звенела натянутая до предела струна. – И вообще я хочу, чтобы ты знал – я свободный человек.
– Я знаю. – Я тоже закурил.
– Нет, не знаешь. Ты вообще ничего не видишь, ты стал равнодушным и злым. По-моему, – она замедлила шаг, как перед прыжком, – Тебе нужно побыть одному.
Она смотрела на меня сквозь сигаретный дым. Я просто сидел, оцепенев, в ушах шумело. Она продолжила:
– И мне нужно попробовать… пожить по-другому. Хотя тебе, видимо, все равно.
Мне было не все равно. Очень даже не все равно.
Но я промолчал…
 
…– Знаешь что, Толик? Вальцовский презент достоин внимательнейшего рассмотрения. Не часто руководитель полетов угощает пилота. Открывай. – Я закрыл балконную дверь и плюхнулся в кресло.
– Н-да… – Сыч оглядел меня, словно видел в первый раз. – Надо бы Фарида позвать, что ли…
Он взялся за рацию.
– Фарид, Сычу ответь.
Я откупорил бутылку, достал засохший хлеб.
– Здесь Фарид, кто звал? – Даже по рации голос раздавался, как из тумана. Сыч нажал тангенту:
– Сыч вызывал. Я тут у Белова, в семьсот двадцатом. После вчерашнего заплыва у бедолаги, кажется, депрессия. Отвык. РП прислал лекарство, но доза велика даже для Белого. Имею предложить.
Фарид долго не раздумывал:
– Сейчас посмотрим, что там за лекарство… Я уже в пути.
Через пару минут он колобком вкатился в номер, развернул газету – по воздуху поплыл запах горячих лепешек с сыром:
– Наверняка у вас с голоду помереть проще, чем с похмелья.
– Это точно. – Сыч сглотнул слюну, протянул Фариду стакан: – Спасибо, кормилец. Ну что же, с позором закончим бесславно начавшийся день!
 

Продолжение

Добавить комментарий